• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: прекрасное (список заголовков)
13:59 

A judgement made, that can never bend. (с)
Нет, Господа, я просто моральный урод. Мне оно нравится и я в этом вижу некую причину для фапа. Однако, обращаю внимание: в отрыве от Библии. То бишь, мне нравится Шерлок Холмс Гая Ричи, но я не воспринимаю его как Шерлока Холмса. Отдельный мужик не без обаяния. Так и тут. Они прекрасны!


@темы: Прекрасное, Заметки на полях

14:47 

ЕБАТЬ, как я люблю Раммштайн, а конкретно...

A judgement made, that can never bend. (с)
Спасибо Soul King за это!




@темы: Веселое, Прекрасное

16:54 

A judgement made, that can never bend. (с)
А я последнее время полюбил кофе с мороженым. Это, знаете, так вкусно. Только теперь у меня на столе месторождение чайных ложечек, но, что приятно, сей творческий беспорядок навевает ассоциации с Безумным Чаепитием. Хотя мне что-то не кажется, что оно проходило в столь засранной обстановке.
Наконец-то выход в свет - на два шага от дома. Идем на концерт Теодор Бастард, он сегодня в семь будет в клубе возле моего дома. А еще, если мне повезет, меня возьмут на работу администратором в Дом Шамана. А если не повезет, расстраиваться не буду) Ну или постараюсь =__=
Это самое интересное - сидеть в запое и параллельно участвовать в жизни. Такой потрясающий сюрреализм. Минус только, что периодически при живом диалоге у меня начинают стекленеть глаза.

Нашел песню - влюбился.

Прослушать или скачать David Bowie Cat People бесплатно на Простоплеер

чей-то перевод

@темы: Заметки на полях, Новости, Прекрасное, Размышлизмы, Чужое творчество

07:31 

A judgement made, that can never bend. (с)
01:45 

A judgement made, that can never bend. (с)

Чьорт подьери! (ц) Они великолепны, во всяком случае - здесь. Редко с кого так плющит даже местных вандалов, но Тилль с Флаке - это просто фейерверк.

@темы: Прекрасное, Заметки на полях

16:53 

A judgement made, that can never bend. (с)
Знаешь, а я бы сейчас - галопом на лошади!
Чтобы что сделано - и вправду, сделано.
И под меч, на плаху, на площади -
Я ведь люблю тебя, черным по белому.





@темы: Заметки на полях, Мое творчество, Прекрасное, Стихи, Чужое творчество

15:15 

о своем, мышином.

A judgement made, that can never bend. (с)
Вы бы знали, какой у меня потрясающий новогодний подарок. )) :kruto:

@темы: Размышлизмы, Прекрасное, О Наших, Заметки на полях

URL
13:03 

Список

A judgement made, that can never bend. (с)
Я ни над одним фильмом не плакал почти все время, что он шел.
Список Шиндлера идет три с половиной часа.
Три из них я ронял воду на клавиатуру.
А потом тряслись руки. Довольно ощутимо.
Я никогда не встречал таких фильмов.
Тяжело и въедается в душу. Лучшее, что я когда-либо видел. Но пересмотреть не смогу, да и это не нужно.
Больше сказать нечего.

АПД. Реальная фотография времен Холокоста. Найдено на русском сайте фильма. Почему-то именно она, на фоне многочисленных изображений измученных людей, внушила наибольшую безнадежность.

@темы: Чужое творчество, Психея, Прекрасное, Заметки на полях

18:32 

Немножко музыки.

A judgement made, that can never bend. (с)
16:06 

тадаааам!

A judgement made, that can never bend. (с)
Вернулся с первого занятия по TBL в фитнес-клубе. Вымылся, доволен. Отвыкший от таких нагрузок (программа сочетает в себе силовые нагрузки в аэробном ключе) организм охренел, ну короче доволен я! Доволен. Послезавтра к лошадкам. In God we trust. Это просто незабываемая неделя.

@темы: Заметки на полях, Прекрасное

23:25 

A judgement made, that can never bend. (с)
Я все же расскажу об этом. Попробую сфабриковать свои мысли, упаковать их в слова, мысли, которые я вижу так ярко. Мало какая песня вызывает у меня такие яркие образы, и настолько... ясные. Четкие.



Это дорога. Широкая, песочного цвета дорога, не покрытая асфальтом трасса, хорошо проезженная.
Она не оранжевая и не желтая, но это яркий цвет бронзовой земли и золотого песка. Нагретый и зацелованный солнцем. Там так тепло, что, когда я оказываюсь на этой дороге мысленно, я ощущаю жар, и плевать, что в квартире предзимний холод плохо отапливаемого помещения. Это Америка, Америка, в которой тепло, там, на том участке Штатов. Длинном-длинном участке.
На ней нет никого и ничего, только иногда перекати-поле, колючее, ветер пинает поперек этой трассы и уволакивает вдаль. По сторонам, если оглянуться, на мили вокруг - пусто, сухая трава и колючки. Не слышно воя койотов и городского грохота, только солнце в восемь утра уже высоко, и оно не палит, но от его тепла кровь закипает в жилах.
А ты мчишься вперед, на колесах - неважно, на машине или на байке, и пейзаж вокруг тебя не изменится часами. Тебе никто не мешает, ты один, и каждый километр словно та самая перевернутая страница.
Ты рано или поздно приедешь в город, зайдешь в бар, и ты не против, нет. Этот пейзаж не трясина, в которой увязаешь и жадно мечтаешь остаться, нет - он часть тебя самого. Как нет смысла расстаться со своей ногой, так нет его и в ночи напролет грезить о том, чтобы она никуда не исчезала.
Не стремишься вырваться из этого бронзового, но кажется, что он будет всегда. И ты едешь, едешь, едешь...
Ты не сбавляешь скорость, скорее набираешь ее... и! Мимо тебя проносятся эти золотые стены и бледно-голубое, светлое-светлое небо. Гони вперед, и ничего, кроме шума твоего собственного двигателя, ты не услышишь.
Без паники, бро. Просто сейчас еще рано, да и никто не собирается нынче ехать в тот штат, куда нужно тебе. А ты туда доберешься, и для этого совершенно не нужно ничего, кроме той самой дороги, по которой шуршат твои колеса, неба, под которым ты несешься, и пригревающего солнца.

@темы: Заметки на полях, Прекрасное, Психея, Размышлизмы, Чужое творчество

21:52 

A judgement made, that can never bend. (с)
В который раз убеждаюсь, что до определенного рода вещей, в том числе музыки, надо дорасти. Или прийти к ним. Ну... как к салу с горчицей, во. Впрочем, не всем это удается, с другой стороны - в конце концов, не качественные вещи нуждаются в хозяине, а хозяин - в качественных вещах.


@темы: Размышлизмы, Прекрасное, Заметки на полях

URL
16:07 

beautiful.

A judgement made, that can never bend. (с)
Арт-хаус "Спящая красавица".

@темы: Прекрасное

11:45 

AC/DC

A judgement made, that can never bend. (с)
11:35 

OST "Harley Davidson and the Marlboro Man"

A judgement made, that can never bend. (с)


original

************************************

UPD.
Вольный перевод.
запись создана: 12.11.2011 в 19:35

@темы: Чужое творчество, Прекрасное

11:16 

А между тем.

A judgement made, that can never bend. (с)
У Пятого и его фрасьона, между делом, сегодня День Рождения. Поздравляю, амигос Х) :dance:


@темы: Чужое творчество, Прекрасное, Новости, Веселое

09:36 

A judgement made, that can never bend. (с)
10:07 

A judgement made, that can never bend. (с)
Нееееет, это не жизнь. Я честно собирался ходить на учебу. Честно-честно. Но вот шлепающего по лужам в Москву Ломоносова изображать не подвизался. Объясняю: мне попросту не на что ехать в институт. Эттэншен!!1111 Я не жалуюсь, особенно, учитывая, что остатки денег я пару дней назад счастливо пропил. Но сама ситуация меня просто-таки повергает в истерическое хихиканье. А еще я одолжил вчера 15 рублей, чтобы вернуться домой, а теперь хер знает когда появлюсь в вузе, чтобы их отдать. Прямо стыдно, что ли.
Из хорошего. Открыл в себе внезапную МЫСЛЬ, что соскучился по "гламурной подонковости" и хочу поиграть обаятельного злыдня. Роль не особенно моя... но я же соскучился( А поэтому - дайте две! :chainsaw:
У меня внизу вот эти два смайлика :sex: очень ритмически точно трахаются под Skid Row - Monkey Business. Ну это я так. Из жизни привидений радиовещаю.
Мне кажется, пришло время для очередного мега-поста, нет? Я последние записи подвел под Записки на полях или просто что-то интересное вроде тестов.
Your crime is time.
Собственно, Скид Роу открыл для себя только вчера и влюбился аж в три песни сразу. То есть для меня это значит, что, либо я буду заслушиваться большей частью треков данной группы, либо не найду вообще ничего. Пойду сделаю себе кофе и продолжу.
Итак, я вернулся, чудом уловив остатки воды в почти выкипевшем чайнике. На чашку кофе мне хватило и я совершенно доволен. Уже который день пытаюсь постирать низ у джинсов, но все никак не соберусь, а надо бы, по колено уже грязь. Значками не залепить)
В этой жизни меня всерьез интересовало очень мало вещей, на самом-то деле. Средневековые пытки и казни, вампиризм и разного рода средневековые болячки, вроде чумонной бубы. Не могу, впрочем, сказать, что сейчас что-то изменилось. К вампиризму, разве что, охладел, чуть больше увлекся музыкальными изысканиями в области разного рок-старья, и тянусь к истории и психологии. Вот только проблема в том, что мне становится страшно скучно при прочтении большей части специализированной литературы и мозг вскипает. Видимо, я тупой все-таки, ага. А и ладно! Don't wanna be an American idiot (c))))) :super:
Вот. А завтра у нас официально запланирован завтрак в макдаке и прогул, с ночевкой. Бинго-бонго, мать!) Я, вообще-то, несмотря на полное пока что отсутствие свинансов, впал в блаженство и провалился в тот очередной период, когда я охуенно счастлив.


Поясню, что эта песня совершенно не депрессивна для меня. Под нее накрывают волны какой-то совершенно наркотической эйфории. Ловите текст, братишки. :heart:

ТЕКСТ

Ну и хватит пока на сегодняшнее утро.

@темы: Чужое творчество, Размышлизмы, Прекрасное

18:11 

Куприн. "Поединок". Говорят, что о нас.

A judgement made, that can never bend. (с)
Он прошел дальше и завернул за угол. В глубине палисадника, у Назанскогогорел огонь. Одно из окон было раскрыто настежь. Сам Назанский, без сюртука, в нижней рубашке, расстегнутой у ворота, ходил взад и вперед быстрыми шагами по комнате; его белая фигура и золотоволосая голова то мелькали в просветах окон, то скрывались за простенками. Ромашов перелез через забор палисадника и окликнул его.
— Кто это? — спокойно, точно он ожидал оклика, спросил Назанский, высунувшись наружу через подоконник. — А, это вы, Георгий Алексеич? Подождите: через двери вам будет далеко и темно. Лезьте в окно. Давайте вашу руку.
Комната у Назанского была еще беднее, чем у Ромашова. Вдоль стены у окна стояла узенькая, низкая, вся вогнувшаяся дугой кровать, такая тощая, точно на ее железках лежало всего одно только розовое пикейное одеяло; у другой стены — простой некрашеный стол и две грубых табуретки. В одном из углов комнаты был плотно пригнан, на манер кивота, узенький деревянный поставец. В ногах кровати помещался кожаный рыжий чемодан, весь облепленный железнодорожными бумажками. Кроме этих предметов, не считая лампы на столе, в комнате не было больше ни одной вещи.
— Здравствуйте, мой дорогой, — сказал Назанский, крепко пожимая и встряхивая руку Ромашова и глядя ему прямо в глаза задумчивыми, прекрасными голубыми глазами. — Садитесь-ка вот здесь, на кровать. Вы слышали, что я подал рапорт о болезни?
— Да. Мне сейчас об этом говорил Николаев.
<...>
Назанский, ходивший взад и вперед по комнате, остановился около поставца и отворил его. Там на полке стоял графин с водкой и лежало яблоко, разрезанное аккуратными, тонкими ломтями. Стоя спиной к гостю, он торопливо налил себе рюмку и выпил. Ромашов видел, как конвульсивно содрогнулась его спина под тонкой полотняной рубашкой.
— Не хотите ли? — предложил Назанский, указывая на поставец. — Закуска небогатая, но, если голодны, можно соорудить яичницу. Можно воздействовать на Адама, ветхого человека.
— Спасибо. Я потом.
Назанский прошелся по комнате, засунув руки в карманы. Сделав два конца, он заговорил, точно продолжая только что прерванную беседу:
— Да. Так вот я все хожу и все думаю. И, знаете, Ромашов, я счастлив. В полку завтра все скажут, что у меня запой. А что ж, это, пожалуй, и верно, только это не совсем так. Я теперь счастлив, а вовсе не болен и не страдаю. В обыкновенное время мой ум и моя воля подавлены. Я сливаюсь тогда с голодной, трусливой серединой и бываю пошл, скучен самому себе, благоразумен и рассудителен. Я ненавижу, например, военную службу, но служу. Почему я служу? Да черт его знает почему! Потому что мне с детства твердили и теперь все кругом говорят, что самое главное в жизни — это служить и быть сытым и хорошо одетым. А философия, говорят они, это чепуха, это хорошо тому, кому нечего делать, кому маменька оставила наследство. И вот я делаю вещи, к которым у меня совершенно не лежит душа, исполняю ради животного страха жизни приказания, которые мне кажутся порой жестокими, а порой бессмысленными. Мое существование однообразно, как забор, и серо, как солдатское сукно. Я не смею задуматься, — не говорю о том, чтобы рассуждать вслух, — о любви, о красоте, о моих отношениях к человечеству, о природе, о равенстве и счастии людей, о поэзии, о боге. Они смеются: ха-ха-ха, это все философия!.. Смешно, и дико, и непозволительно думать офицеру армейской пехоты о возвышенных материях. Это философия, черт возьми, следовательно — чепуха, праздная и нелепая болтовня.
— Но это — главное в жизни, — задумчиво произнес Ромашов.
— И вот наступает для меня это время, которое они зовут таким жестоким именем, — продолжал, не слушая его, Назанский. Он все ходил взад и вперед и по временам делал убедительные жесты, обращаясь, впрочем, не к Ромашову, а к двум противоположным углам, до которых по очереди доходил. — Это время моей свободы, Ромашов, свободы духа, воли и ума! Я живу тогда, может быть, странной, но глубокой, чудесной внутренней жизнью. Такой полной жизнью! Все, что я видел, о чем читал или слышал, — все оживляется во мне, все приобретает необычайно яркий свет и глубокий, бездонный смысл. Тогда память моя — точно музей редких откровений. Понимаете — я Ротшильд! Беру первое, что мне попадается, и размышляю о нем, долго, проникновенно, с наслаждением. О лицах, о встречах, о характерах, о книгах, о женщинах — ах, особенно о женщинах и о женской любви!.. Иногда я думаю об ушедших великих людях, о мучениках науки, о мудрецах и героях и об их удивительных словах. Я не верю в бога, Ромашов, но иногда я думаю о святых угодниках, подвижниках и страстотерпцах и возобновляю в памяти каноны и умилительные акафисты. Я ведь, дорогой мой, в бурсе учился, и память у меня чудовищная. Думаю я обо всем об этом и, случается, так вдруг иногда горячо прочувствую чужую радость, или чужую скорбь, или бессмертную красоту какого-нибудь поступка, что хожу вот так, один... и плачу, — страстно, жарко плачу...
<...>
А Назанский все ходил по комнате и говорил, не глядя на Ромашова, точно обращаясь к стенам и к углам комнаты:
— Мысль в эти часы бежит так прихотливо, так пестро и так неожиданно. Ум становится острым и ярким, воображение — точно поток! Все вещи и лица, которые я вызываю, стоят передо мною так рельефно и так восхитительно ясно, точно я вижу их в камер-обскуре. Я знаю, я знаю, мой милый, что это обострение чувств, все это духовное озарение — увы! — не что иное, как физиологическое действие алкоголя на нервную систему. Сначала, когда я впервые испытал этот чудный подъем внутренней жизни, я думал, что это — само вдохновение. Но нет: в нем нет ничего творческого, нет даже ничего прочного. Это просто болезненный процесс. Это просто внезапные приливы, которые с каждым разом все больше и больше разъедают дно. Да. Но все-таки это безумие сладко мне, и... к черту спасительная бережливость и вместе с ней к черту дурацкая надежда прожить до ста десяти лет и попасть в газетную смесь, как редкий пример долговечия... Я счастлив — и все тут!
Назанский опять подошел к поставцу и, выпив, аккуратно притворил дверцы. Ромашов лениво, почти бессознательно, встал и сделал то же самое.
— О чем же вы думали перед моим приходом, Василий Нилыч? — спросил он, садясь по-прежнему на подоконник.
Но Назанский почти не слыхал его вопроса.
— Какое, например, наслаждение мечтать о женщинах! — воскликнул он, дойдя до дальнего угла и обращаясь к этому углу с широким, убедительным жестом. — Нет, не грязно думать. Зачем? Никогда не надо делать человека, даже в мыслях, участником зла, а тем более грязи. Я думаю часто о нежных, чистых, изящных женщинах, об их светлых слезах и прелестных улыбках, думаю о молодых, целомудренных матерях, о любовницах, идущих ради любви на смерть, о прекрасных, невинных и гордых девушках с белоснежной душой, знающих все и ничего не боящихся. Таких женщин нет. Впрочем, я не прав. Наверно, Ромашов, такие женщины есть, но мы с вами их никогда не увидим. Вы еще, может быть, увидите, но я — нет.
Он стоял теперь перед Ромашовым и глядел ему прямо в лицо, но по мечтательному выражению его глаз и по неопределенной улыбке, блуждавшей вокруг его губ, было заметно, что он не видит своего собеседника. Никогда еще лицо Назанского, даже в его лучшие, трезвые минуты, не казалось Ромашову таким красивым и интересным. Золотые волосы падали крупными цельными локонами вокруг его высокого, чистого лба, и вся его массивная и изящная голова, с обнаженной шеей благородного рисунка, была похожа на голову одного из тех греческих героев или мудрецов, великолепные бюсты которых Ромашов видел где-то на гравюрах. Ясные, чуть-чуть влажные голубые глаза смотрели оживленно, умно и кротко. Даже цвет этого красивого, правильного лица поражал своим ровным, нежным, розовым тоном, и только очень опытный взгляд различил бы в этой кажущейся свежести, вместе с некоторой опухлостью черт, результат алкогольного воспаления крови.
— Любовь! К женщине! Какая бездна тайны! Какое наслаждение и какое острое, сладкое страдание! — вдруг воскликнул восторженно Назанский.
Он в волнении схватил себя руками за волосы и опять метнулся в угол, но, дойдя до него, остановился, повернулся лицом к Ромашову и весело захохотал. Подпоручик с тревогой следил за ним.
Назанский опять подошел к поставцу. Но он не пил, а, повернувшись спиной к Ромашову, мучительно тер лоб и крепко сжимал виски пальцами правой руки. И в этом нервном движении было что-то жалкое, бессильное, приниженное.
<...>
Назанский замолчал, растроганный своими мыслями, и его голубые глаза, наполнившись слезами, заблестели. Ромашова также охватила какая-то неопределенная, мягкая жалость и немного истеричное умиление. Эти чувства относились одинаково и к Назанскому и к нему самому.
— Василий Нилыч, я удивляюсь вам, — сказал он, взяв Назанского за обе руки и крепко сжимая их. — Вы — такой талантливый, чуткий, широкий человек, и вот... точно нарочно губите себя. О нет, нет, я не смею читать вам пошлой морали... Я сам... Но что, если бы вы встретили в своей жизни женщину, которая сумела бы вас оценить и была бы вас достойна. Я часто об этом думаю!..
<...>


Назанский был, по обыкновению, дома. Он только что проснулся от тяжелого хмельного сна и теперь лежал на кровати в одном нижнем белье, заложив руки под голову. В его глазах была равнодушная, усталая муть. Его лицо совсем не изменило своего сонного выражения, когда Ромашов, наклоняясь над ним, говорил неуверенно и тревожно:
— Здравствуйте, Василий Нилыч, не помешал я вам?
— Здравствуйте, — ответил Назанский сиплым слабым голосом. — Что хорошенького? Садитесь.
Он протянул Ромашову горячую влажную руку, но глядел на него так, точно перед ним был не его любимый интересный товарищ, а привычное видение из давнишнего скучного сна.
— Вам нездоровится? — спросил робко Ромашов, садясь в его ногах на кровать. — Так я не буду вам мешать. Я уйду.
Назанский немного приподнял голову с подушки и, весь сморщившись, с усилием посмотрел на Ромашова.
— Нет... Подождите. Ах, как голова болит! Послушайте, Георгий Алексеич... у вас что-то есть... есть... что-то необыкновенное. Постойте, я не могу собрать мыслей. Что такое с вами?
Ромашов глядел на него с молчаливым состраданием. Все лицо Назанского странно изменилось за то время, как оба офицера не виделись. Глаза глубоко ввалились и почернели вокруг, виски пожелтели, а щеки с неровной грязной кожей опустились и оплыли книзу и некрасиво обросли жидкими курчавыми волосами.
— Ничего особенного, просто мне захотелось видеться с вами, — сказал небрежно Ромашов. — Завтра я дерусь на дуэли с Николаевым. Мне противно идти домой. Да это, впрочем, все равно. До свиданья. Мне, видите ли, просто не с кем было поговорить... Тяжело на душе.
Назанский закрыл глаза, и лицо его мучительно исказилось. Видно было, что он неестественным напряжением воли возвращает к себе сознание. Когда же он открыл глаза, то в них уже светились внимательные теплые искры.
— Нет, подождите... мы сделаем вот что. — Назанский с трудом переворотился на бок и поднялся на локте. — Достаньте там, из шкафчика... вы знаете... Нет, не надо яблока... Там есть мятные лепешки. Спасибо, родной. Мы вот что сделаем... Фу, какая гадость!.. Повезите меня куда-нибудь на воздух — здесь омерзительно, и я здесь боюсь... Постоянно такие страшные галлюцинации. Поедем, покатаемся на лодке и поговорим. Хотите?
Он, морщась, с видом крайнего отвращения пил рюмку за рюмкой, и Ромашов видел, как понемногу загорались жизнью и блеском и вновь становились прекрасными его голубые глаза.
<...>
Ромашов рассказал подробно историю своего столкновения с Николаевым. Назанский задумчиво слушал его, наклонив голову и глядя вниз на воду, которая ленивыми густыми струйками, переливавшимися, как жидкое стекло, раздавалась вдаль и вширь от носа лодки.
— Скажите правду, вы не боитесь, Ромашов? — спросил Назанский тихо.
— Дуэли? Нет, не боюсь, — быстро ответил Ромашов. Но тотчас же он примолк и в одну секунду живо представил себе, как он будет стоять совсем близко против Николаева и видеть в его протянутой руке опускающееся черное дуло револьвера. — Нет, нет, — прибавил Ромашов поспешно, — я не буду лгать, что не боюсь. Конечно, страшно. Но я знаю, что я не струшу, не убегу, не попрошу прощенья.
Назанский опустил концы пальцев в теплую, вечернюю, чуть-чуть ропщущую воду и заговорил медленно, слабым голосом, поминутно откашливаясь:
<...>
Ромашов сказал робко:
— Вы не устали? Говорите еще.

Назанский замолчал и стал нервно тереть себе виски ладонями.
— Постойте... Ах, как мысли бегают... — сказал он с беспокойством. — Как это скверно, когда не ты ведешь мысль, а она тебя ведет... Да, вспомнил!
<...>
Он привстал, поежился под своим пальто и сказал устало:
— Холодно... Поедемте домой...
Назанский закашлялся и кашлял долго. Потом, плюнув за борт, он продолжал:
<...>
Ромашов причалил к пристани и помог Назанскому выйти из лодки. Уже стемнело, когда они приехали на квартиру Назанского. Ромашов уложил товарища в постель и сам накрыл его сверху одеялом и шинелью.
Назанский так сильно дрожал, что у него стучали зубы. Ежась в комок и зарываясь головой в подушку, он говорил жалким, беспомощным, детским голосом:
— О, как я боюсь своей комнаты... Какие сны, какие сны!
— Хотите, я останусь ночевать? — предложил Ромашов.
— Нет, нет, не надо. Пошлите, пожалуйста, за бромом... и... немного водки. Я без денег...
Ромашов просидел у него до одиннадцати часов. Понемногу Назанского перестало трясти. Он вдруг открыл большие, блестящие, лихорадочные глаза и сказал решительно, отрывисто:
— Теперь уходите. Прощайте.
— Прощайте, — сказал печально Ромашов.
Ему хотелось сказать: «Прощайте, учитель», но он застыдился фразы и только прибавил с натянутой шуткой:
— Почему — прощайте? Почему не до свидания?
Назанский засмеялся жутким, бессмысленным, неожиданным смехом.
— А почему не досвишвеция? — крикнул он диким голосом сумасшедшего.
И Ромашов почувствовал на всем своем теле дрожащие волны ужаса.

@темы: Заметки на полях, Прекрасное, Психея, Размышлизмы, Чужое творчество

17:06 

алко.

A judgement made, that can never bend. (с)

Sanitarium

главная